Ушумгаллу сидел перед жаровней, над которой в небольшом котелке варился бульон из костей и хрящиков, из-под крышки выбивался пар, густой и пахучий. Юноша задул огонь и потянулся к котелку, но тотчас одернул руку, ожегшись.
"Вот поэтому ты и не бьешь рекорды"- со злостью подумал Ушумгаллу, и, игнорируя боль, снял котелок голыми руками. У него оставалось еще добрых три горсти сухарей -- сойдет, чтобы не есть пустой бульон.
Руки перебирали сухари -- он закидывал их по одному, в голове шевелились мысли, не раскладываясь, по выражению нынешних умников, по полочкам, но громоздясь друг на друга уродливой горой. За два дня он научился носить оружие, поставил пару рекордов, начал вникать в политику -- событий было поболее, чем за прошлые два года. Ушумгаллу попытался сделать какой-то обобщающий вывод, но смешанный ком удивления, сожаления и раздутых амбиций не нашел себе места на горе мыслей, и разбился на множество единичных воспоминаний и аффектов. Порой юноше казалось, что жизни как таковой и нет -- есть лишь отдельные дни, и те, что слишком долго лежат на дне памяти, просто растворяются, как сухари, перележавшие в бульоне. А бульон-то уж остыл.
Отужинав бульоном с сухарями, Ушумгаллу отходит ко сну.