Даже после восьми часов в седле, когда лицо сереет от дорожной пыли и ноги наливаются свинцом, Ушумгаллу все равно будет утверждать, что это куда как лучше, чем задыхаться в автодилижансе или, тем более, трястись в поезде. Мерно стучат по дороге подковы, теплый ветер обдувает лицо, и свежая, откормленная лошадь бежит столь легко и естественно, как по сосудам бежит кровь, копыта будто отбивают тот же ритм, что и пульс всадника. Никаких раздражающих попутчиков, бессмысленных разговоров, разве что попадутся иногда путники: одни поприветствуют его жестом, другие -- стегнут коня и объедут по знатной дуге, приняв за разбойника, третьи, как сам Ушумгаллу, не почтут ни жестом, ни взглядом. В дороге и думается лучше: жаль только, что нет возможности достать дневник. Целый год он за него не брался даже, а стоило бы. Наверняка такой дневник вел Клин Чегвер, поднявшийся от принцессиного лакея до правителя страны, и едва ли такой был у Аккада Баббара, столь бездарно потерявшего свою жизнь.

Пользуясь преимуществом всадника, перед возвратом лошади на станцию Ушумгаллу сделал еще пару кругов по Нинамиату, присматриваясь к городу. Как будто пока великого бегства не планируется.... впрочем, он мог просто прибыть раньше царских гонцов. Те, наверное, остались на концерт.
Первым делом кальцитец отправляется в администрацию -- после такого пути не помешает вздремнуть хоть пару часов.