Гонимые хладным дыханием мороза одичалые снежинки мельтешили за запрятанными ставнями. Ледяная печать севера незыблемой, невидимой паутиной обволакивала стены убежища. Тысячи изогнутых белесых сетей, будто ветви изуродованного древа тянулись к обитателю комнаты, отступаясь лишь перед пышащим жаром очагом. Откинувшись на деревянное изголовье своего лежбища, рыцарь-бродяга как никогда ощущал ничтожность собственного бытия. Тело его обратилось в омертвевший сосуд; лишь в метающихся по страницам глазах теплился ещё одинокий жизненный огонек. Будто дышащий теплом камин, с каждый вдохом и выдохом осознавал он приятное безмолвие нелепости человеческой борьбы с неизбежным. Вскоре затухнет пламя, с треском разбитого стекла рассыпятся окружающие его незримые стены, и мириады сверкающих осколков усыпят могильную землю под ногами. Родная, милая, любимая Пустота уже ожидает его. Он победил в этой жизни, и наградой милостивой госпожи станет вечный покой. Заслуженность этого приза не заботила его упокоенный хмелем и чтивом разум. Пусть над этим размышляют именитые философы.
Захлопнув томик, он подивился новому звуку, порушившему хрупкую гармонию трещащего очага и завывающей во дворе метели. Минули часы, не имевшие, впрочем, никакого значения в бесполезной ритмичности существованчиского цикла. Пустотник припомнил беседу о западной экспедиции. Без сомнения, это станет эпичным вознесением к Ничему, пусть его самого устроила бы и любая обыденная кончина. Слегка потянувшись, он ощутил что разум его вновь вернулся к приятной опустошенности.

На этой ноте Харген был готов перенестись к следующему дню (если я ниче не забыл для турика).