Ушумгаллу
-- Ну, сделал? Дай посмотрю... -- немолодой кузнец легким тычком оттолкнул подростка от наковальни. Мгновением спустя мужчина присовокупил добрый удар в грудину, и мальчишка осел на землю.
-- Опездал безрукий, скорпион тебя сожри, пятнадцать лет мужику, не может нож себе выковать... Горе нам, о горе с этим поколением...
Ушумгаллу взглянул на дядьку, с удивлением подметив на этом ужасно привычном, отечном и грязном лице, новое, какое-то непривычно тонкое выражение. Темные глаза кузнеца не бегают из угла в угол, не вытаращены они в гневе, но, будто пытаясь совсем спрятаться за бровями, скрывают не то тоску, не то искренне разочарование. Мужчина и подросток одновременно тяжко вздохнули, каждый мучимый собственной болью в груди.
-- То ли радоваться, что твой отец не дожил. Тот в твои годы уже человека убил. То ли я мало бил тебя, изнежился. Да нынче вся молодежь такая. Да... Время не то...
Воспользовавшись передышкой, Ушумгаллу выскользнул из кузницы, оставив дядьку наедине с его стариковскими печалями. На сегодня с него хватит работы, он успеет еще послоняться по городу, поглазеть хоть издали на дворец, да еще, если повезет, украсть хлеба у уличного торговца.
Что-то хрустнуло под босой стопой, и юноша остановился посмотреть. Увидев скорпиона с раздавленным хвостом, бессильно хватавшего клешнями его пальцы, Ушумгаллу рассмеялся.
-- Да ты разве ж скорпион? Ой, не смеши. Вот раньше скорпионы были... Бедолага.
Ушумгаллу испытал легкий укол грусти. Ему не было жаль корчащееся в судорогах насекомое, скорее было обидно, что скорпион оказался таким бессильным. Наступить на такого было не самым достойным делом.
Домой юноша вернулся перед самым закатом -- нагоняя от дядьки все равно не избежать, торопиться было некуда. Старый каменный дом, крепкий настолько, что выдержал бы и торнадо, грязный, необлицованный, но по-своему впечатляющий, смотрел на Ушумгаллу двумя окнами-бойницами. Свет горел лишь в одном, и оттого казалось, будто каменный исполин коварно подмигивает. Юноша уверенно вошел внутрь -- он знал, что виноват и ему грозит немало ударов палками, но некоторые уроки дядьки он все же усвоил -- робость и жалкий вид способны только разьярить бьющего. Впрочем, тот же урок ему преподали городские окраины -- слабых и жалких бьют. Всегда. Часто -- толпой. Это понимание помогло Ушумгаллу в уличных разборках больше, чем крепкие руки и быстрые ноги. Однажды, видя как Ушумгаллу с друзьями катают в пыли трех сынков "новых богатых", этих белокожих франтиков в шелковых туфлях, проходивший мимо дядька, всегда суровый, одобрительно улыбнулся, пробормотав что-то про кровь от крови...
Выдержав десятка два ударов палкой, необычно слабых для руки кузнеца, Ушумгаллу сдержанно усмехнулся.
-- Все? Могу спать идти?
От дядьки пахнет вином, но тоже совсем слабо -- обыкновенно мужчина пьет, покуда не лишится сознания.
-- Не. Постой. Поговорим.
-- ...
-- Да. Слухай, Ушумгаллу... Ты отца помнишь?
-- Немного
Вот теперь юноше и впрямь страшновато. Подбирать слова надо осторожно, как шаги в зыбучих песках. Но он не лжет, он и правда помнит это суровое лицо, эти шрамы, и этот взгляд, словно бездна, в которой лишь изредка мелькают отблески обычных человеческих эмоций. Он помнит еще, что их дом был огромен, полон людей и всяческого оружия. Ему даже разрешали играть с кинжалом.
-- Немного помнишь. Редко спрашиваешь. Это плохо. Я же говорил, что твой отец был великим воином? И ты должен об этом помнить и гордиться?
-- Я помню. И горжусь. Но отца больше нет. Ты говорил, что и ты был воином, но учил меня только ковать, да по дому работать. Ну и что? Научусь когда-нибудь твоей ковке сраной, чего ты меня отцом попрекаешь. Или вон в стражу пойду...
Закончить Ушумгаллу не успел -- дядька на этот раз ударил ему по голове в полную силу. Ошибка.
-- Вонючий урод! Ты что, не знаешь, на кого стража пашет? Да на того, против кого мы и воевали!
-- Черт... Я ж не серьезно. Просто, вроде как... Вариантов не очень много, когда живешь в нищей халупе учеником кузнеца. Мир меняется, и если мой отец был таким славным парнем, то мне негоже провести жизнь в этой дыре. Так что если подумать, иди пустыней, дядюшка, сколько ни лупи, по-твоему будет не всегда.
Дядька усиленно задышал, пытаясь успокоиться, и вдруг улыбнулся. Ушумгаллу стало не по себе. Если этот тип и правда убивал людей -- возможно, именно с таким выражением лица.
-- Ушумгаллу... Клянусь Аконией, ты вырос. Не лучший я воспитатель, но все же ты уже почти мужчина. Хоть и рукожоп. Можешь спать идти. Завтра поболтаем.
Завтрашним днем дядька позвал забивать теленка. Не видевшего мяса две недели Ушумгаллу эта идея так обрадовала, что вчерашний странный разговор как ветром унесло. Только когда туша была уже разделана, часть мяса засолена и оставшееся уже жарилось на углях, юноша заметил, как необычно серьезен дядька.
Первые минуты ужинали молча -- слишком вкусным с голодухи было свежее мясо. Даже то, что дядька и ему плеснул мутного вина, не смутил особо парня -- только с вином мясо показалось еще вкуснее.
-- Ладно. Будем говорить. По-честному, как мужчины. Помнишь, отец тебе однажды меч в руки дал?
-- Шшмутно.
Кусок мяса попался жилистый, и это интересовало Ушумгаллу куда больше, чем очередные дядькины идеи.
-- Тебе лет пять только было. Но отец дал тебе настоящий меч. Он подвел к тебе раба, и сказал -- руби! Ох, я тогда запереживал! Чуял, это что-то да значит. Ты не единственным сыном был.
-- ...
Похоже на вранье, да мало похоже. Рабы были ведь. И мечи.
-- И вот берешь ты этот меч, он тебя чуть не перевесил. Взглянул на отца -- и взял, да ударил. Силенок мало, конечно, но ухо оттяпал почти. Как отец твой обрадовался, аж улыбнулся, а такие случаи я могу по пальцам пересчитать. Хватает тебя, да мне отдает: ты, мол, береги его, если я умру скоро. Толковый будет. Я пообещал, конечно, тем более мать твоя, моя сестра, тогда уж померла и тоже меня просила. Вот...
-- И?.. Отца тогда и убили?
-- Убили... Через месяц убили Кингаллуду, сволота подфелицинская, и все рухнуло, весь порядок наш, весь старый Кальцит. Половину перебили наших, половина как я попряталась...
За последующий час Ушумгаллу узнал о старом порядке, Кингаллуде, Аккаде Баббаре и гражданской войне больше, чем за всю жизнь. Всего, конечно, не запомнил, да и правдивость иных моментов была сомнительно, но главное было ясно -- отец был действительно крутым мерзавцем. Пусть и мерзавцем, но главное -- крутым.
-- Ну вот, теперь ты все знаешь, значится, уже совсем мужик. Вроде не дурак, ума хватит не болтать лишнего. Вроде не слабак, не пропадешь. Дай-то Ширис, Кингалудда не ошибся. Так что дам тебе скоро пинка под зад, и будешь сам свою жизнь жить. Здесь тебе не пробиться, поедешь в Асугух. Там мой кузен обосновался после войны, приютит, жизни научит. Для молодежи все условия там, так что держись крепко за горло этой жизни. Через месяц поедешь уже, чего держать-то тебя. Надобно в Асугухе тебе еще пару лет пообживаться.
Рукопожались с дядькой на прощание. Со всей силы попытался Ушумгаллу сжать кулак, и тотчас об этом пожалел. Кузнец в ответ чуть не сломал ему кости своей хваткой.
-- Ну, захотел! Тебе еще учиться и учиться, сопляк. Давай там... постарайся не сдохнуть. Хотя в наше время и путешествие -- не путешествие, дороги эти -- тьфу! Вот у нас и народ ослабел.
-- И честных проводников работы лишили.
-- Угу... Не умничай тут! Последний раз, может видимся. Ну, что еще. Ничего. Давай, иди-ка ты в люди.
Мужской, Кальцит
Добавлено через 3 минуты
Чет я картинок у Ревана не вижу. На прошлой странице только Алламуш и Бака видны
Часовой пояс GMT +4, время: 
